«Прекращение дела после расследования — такое же ценное решение, как раскрытое преступление с обвинительным заключением»

1315
Интервью с Леонидом Витальевичем Головко, д. ю. н., профессором, заведующим кафедрой уголовного процесса, правосудия и прокурорского надзора МГУ им. М. В. Ломоносова.

— Леонид Витальевич, если оценивать прошедший 2015 год в уголовном процессе, о чем бы можно было говорить, на Ваш взгляд?

— Год запомнился прежде всего острой дискуссией вокруг инициативы, с которой выступил Совет при Президенте РФ по правам человека и развитию гражданского общества, о введении в процесс следственного судьи. Было много споров по этому поводу, и, на мой взгляд, то, что эта инициатива не нашла поддержки и не была реализована — важный и позитивный результат 2015 года. Он займет место в истории нашей доктрины уголовного процесса. Хорошо и то, что инициатива прошла широкое общественное и научное обсуждение, были высказаны контраргументы, и это было учтено теми, кто потом давал заключения: Верховным Судом, Генеральной прокуратурой, Следственным комитетом.

Также в значительной мере стало событием обсуждение реформирования суда присяжных. Но даже несмотря на поддержку этой идеи Президентом РФ, пока еще не очень понятно, как она будет реализована технически. Были высказаны предложения о расширении перечня дел, посудных суду присяжных, и контрпредложения: не расширять суд присяжных в чистом виде, но расширить и ввести институт судебных заседателей. Мне кажется, окно возможностей сохранилось. Поэтому в этом вопросе год стал промежуточным: были обозначены варианты, которые на данный момент еще не реализованы.

Попытка ввести адвокатское расследование

— Если не возражаете, напомните о своей позиции по этим двум важнейшим вопросам, основные концептуальные проблемы, которые здесь возникают.

— Что касается инициативы о следственных судьях, то основная проблема здесь была в том, что существовал риск ухода по некому ложному пути. Инициаторы этой реформы указывали на очень много оснований для ее внедрения, но большинство этих причин не имеет к самой идее никакого отношения. Например, они указывали на исторический опыт, в частности судебные уставы 1864 года. Очень важно, что дискуссия позволила показать, что к историческому опыту это не имеет отношения.

Далее указывалось на некие западноевропейские варианты, например французский. Но выяснилось, что это тоже не имеет отношения к данной идее. Потому что понятие «следственный судья» в классическом варианте используется в другом смысле, скорее близком к нашему судебному следователю. Это структура предварительного следствия, когда судебный следователь полностью ведет производство. В этом смысле очень важно, что наметившийся поначалу хаос информации сменился пониманием.

Моя позиция состоит в том, что идея введения следственного судьи — продолжение реализации модели, которую пытаются имплементировать на постсоветском пространстве, чаще всего по рекомендации международных организаций. Это было сделано в Украине, Казахстане и других государствах.

Далее стало очевидно, что инициаторы идеи не преследуют целей оптимизации судебного контроля, решения технических вопросов, связанных с заключением под стражу, с санкционированием обысков. Это и так существует, и само по себе введение должности следственного судьи ничего не даст. Была совершенно другая цель, которая стояла за реформой в том же Казахстане и на Украине. Это идея дать правовые основания для параллельного адвокатского расследования и поставить арбитра, который будет с одинаковым тщанием рассматривать или фиксировать со скрупулезностью нотариуса доказательства, представленные обвинением и защитой. Иными словами, есть желание переформатировать континентальный процесс в англосаксонский.

Возникает вопрос — зачем это нужно и нужно ли? Почему авторы идеи считают, что англосаксонская система лучше? Пока таких данных нет, а есть много иллюзий. Нельзя сказать, что американская система уголовной юстиции с самым большим в мире количеством тюремного населения на душу населения так уж эффективна. Как раз напротив — сами американцы ею очень недовольны.

С моей точки зрения, никакого переформатирования не надо, потому что континентальная система ничуть не хуже.

— Вы считаете, что такая трансформация просто не получится?

— Думаю, что не получится. Насколько могу судить по результатам реформы в Казахстане, на Украине, никакой революции и никакого чудесного преобразования уголовного процесса не произошло. Поэтому изучать здесь скорее надо не абстрактные предложения и быть, условно говоря, «25-й» страной, которая реализует какие-то идеи. Надо изучать, как это функционирует там, где уже реализовано, какие результаты получены. У нас ведь есть эмпирический материал.

Я напомню, что следственные судьи, в том варианте, в котором это предлагается, действовали и на части территории РФ — в Крыму, в течение 1,5 лет. И по оценке крымских коллег, никакого чудесного уголовного процесса там не было, была масса проблем. Поэтому непонятно, зачем создавать себе иллюзии, говорить, что есть некое чудодейственное средство.

За идеей параллельного расследования идет непонимание того, что равенство прав сторон невозможно обеспечить в ходе досудебного производства.

Во-первых, это социальный момент. Какими бы правами по собиранию доказательств мы ни наделили адвоката, все равно лишь незначительная часть обвиняемых сможет пользоваться этим. Это такая «юстиция для богатых». Кто будет финансировать расследование адвоката по назначению? Без этого делать лишние усилия и бегать к судье для закрепления доказательств он не будет. Это просто смешно.

Во-вторых, сегодня доказательства не собираются такими методами. Они собираются чаще всего через ограничение конституционных прав: обыски, прослушивания, перехват сообщений и т. п. Понятно, что монополия государства сохранится, поэтому о равенстве прав говорить нельзя. Задача не в том, чтобы сконструировать какое-то иллюзорное равенство прав и нарисовать на доске некую модель, треугольник, например, где якобы стороны обращаются в суд. Задача в том, чтобы гарантировать право на защиту при реализации функций лица, ведущего производство по делу, чтобы дать полноценную возможность защищаться. И, мне кажется, в этом направлении надо действовать.

Идея «нейтрального следователя»

— Но, может быть, эти предложения возникают от того, что защита зачастую не может рассчитывать на механизмы, заложенные в УПК РФ? Следствие своими действиями сводит их на нет. Может, есть какие-то мелкие изменения, которые позволят следователю увидеть альтернативную картину произошедшего? Например, если бы адвокат мог, обладая информацией об алиби или о нахождении телефона обвиняемого (подозреваемого), попросить следователя ходатайствовать провести следственные действия, и у следователя не было бы возможности отказать?

— Процесс вообще не может сводиться к каким-то механическим рецептам: есть панацея, сейчас мы ее внедрим и она приведет к чудесному излечению.

Процесс воспринимает только классические рецепты. Если следователь как правоприменитель позиционирует себя в качестве стороны обвинения, он никогда не будет смотреть на защиту как на того, чье мнение ему интересно. Если он позиционирует себя независимо, как судья, пусть даже условный, он внимательно относится к аргументам.

Если схематично представлять себе логику, по которой шел наш уголовный процесс последние годы и по которой его продолжают вести, это логика войны. На этой войне одна из сторон объективно сильна, а другая сторона постоянно проигрывает эту войну, и постоянно жалуется на то, что ей не дают возможность стрелять. Если это война, то на войне как на войне, к сожалению.

Но если это не война, если это расследование, судебное разбирательство, правовая логика, тогда на эту логику и нужно ориентировать всех, в том числе следователя.

Приведу пример, который показывает ошибочность пути, по которому мы можем пойти. Если взять опыт Украины, то у них произошел коллапс института экспертизы для защиты. Экспертиза, к которой мы привыкли, подразумевает деятельность лица, ведущего производство по делу, с огромным количеством прав у обвиняемого, защитника, потерпевшего. Экспертиза рассматривается не как действия стороны обвинения, а как действия по собиранию доказательств, где надо всем дать права, всех интегрировать, в частности защиту с ее ходатайствами, отводами, дополнительными вопросами, правом на ознакомление с результатами и т. д.

Украинцы попытались имплементировать состязательную экспертизу. Это значит, что они отдали экспертизу на откуп сторон. К чему это привело в реальности? К тому, что обвинение, которое имеет экспертные учреждения и некие бюджетные возможности ее проводить, проводит ее уже без всякого участия защиты. У защиты нет никаких прав в рамках этой экспертизы. Зато защита сталкивается с тем, что ей некуда обратиться за «своей» экспертизы, а у подзащитных нет денег на проведение альтернативной экспертизы. Кроме того, суды предсказуемо относятся скептически к заключению эксперта, представленному защитой, так как прекрасно понимают, что оно профинансировано из частных денег. Судья ведь не наивный человек — он понимает, что никто не будет платить деньги эксперту за отрицательное для себя заключение. В результате защита лишается прав, не получая ничего взамен, кроме чистой теории.

Таким образом, ценности одного типа экспертизы утрачены, нового типа — не получены. И хуже всего стало обвиняемому.

Возвращаясь к вашему предложению об обязательном к исполнению ходатайстве адвоката, отмечу, что проблема не в том, что следователь не сможет отказывать. Допустим, он будет приобщать материалы, представленные защитой. Но мы не можем лишить его права оценивать доказательства. Он приобщит, но не сочтет важным это доказательство. Далее мы дойдем до абсурда — до теории формальных доказательств. Поскольку следующим шагом мы вынуждены будем сказать, что доказательства, представленные защитой, лучше, чем доказательства обвинения. Это совершенно дикая ситуация.

— Что же тогда предложить взамен?

— Совершенствовать существующую модель. Если следователь начнет понимать, что он не сторона на войне, что он обязан провести всестороннее и полное исследование обстоятельств дела, это будет уже не война, а правосудие.

Не обойтись и без бюрократических изменений. Например, уточнения критериев оценки деятельности следственного органа. Может быть, в изменении системы стимулов, когда качественно расследованное дело, завершившееся его прекращением, оценивается не хуже, чем дело, окончившееся приговором, мы найдем больше, чем в иллюзорных процессуальных правах.

— То есть идея о том, чтобы вывести следователя из стана обвинения и сделать его нейтральной фигурой, предложенная Следственным комитетом, правильная?

— Конечно правильная. Я вообще полагаю, что это единственно верный вариант. Следователь стороной в уголовном процессе не является. Строго говоря, не является ею и прокурор, который осуществляет надзор в досудебном производстве (он может считаться обвинителем только в стадии судебного разбирательства). Все это лица, которые не представляют сторону обвинения в ее классическом понимании.

Вообще, сторона обвинения возникает, строго говоря, уже в стадии судебного разбирательства. В расследовании ее как таковой нет. Признаки обвинения можно видеть в активной позиции потерпевшего: он добивается наказания, он выполняет определенные обвинительные функции, адресуя свои ходатайства следователю и т. д. В этом смысле частные лица где-то, может быть, и соревнуются. Но следователь — не тот, кто соревнуется, а тот, кто осуществляет правоприменение, поэтому он никак не может быть стороной. И пока мы не выстроим здесь баланс, мы не сможем поставить правильные задачи следователю. А они заключаются не в том, чтобы непременно обвинить кого-то, найти, схватить за шиворот и подобрать доказательства его виновности. Задача в том, чтобы объективно расследовать. Качественное расследование может завершаться и прекращением дела, и передачей его в суд. Прекращение дела после расследования — это такое же ценное решение, как и раскрытое преступление с обвинительным заключением.

Проблемы суда присяжных

— Несколько слов о суде присяжных. Известно, что Вы противник расширения его применения в нынешнем виде и считаете его архаичным. Действительно, если учесть опыт наших соседей в Европе, близких нам по правовой системе, то там нет того суда присяжных, который есть в США и у нас. Но на вопрос о том, почему так, можно услышать ответ, что у них другая правовая культура. Зачем же тогда доверять правосудие тем, кто еще не дорос до определенного уровня правосознания?

— Разумеется, логики здесь нет. Забавно слышать, что мы не доросли до Франции и Германии. Дескать, до них не доросли, а до Англии или США доросли. Это нонсенс, потому что если у нас нет правовой культуры, то ее тем более нет в англосаксонском смысле. Аргумент о правовой культуре всегда странный. Мне кажется, это тот случай, когда нечего сказать.

Что касается суда присяжных — институт, безусловно, архаичный. Действительно, он трудно приживается. Но я бы сейчас ставил вопрос иным образом. Нужно сохранить то, что уже существует, и не трогать тот фрагмент суда присяжных, который уже работает. Пусть он небольшой, присяжные рассматривают всего несколько сот дел в год. Полный отказ от суда присяжных таит в себе риски. С точки зрения репутации судебной системы он имеет позитивный характер. Во-вторых, зачем разрушать систему, которая уже работает? На нее было истрачено немало средств, и так просто, с ходу, от нее отказываться неправильно.

На данном этапе есть смысл ограничиться изучением накопленного опыта. Провести социологические исследования, понять, сколько стоит эта система, какие проблемы возникают с формированием, с вызовом присяжных. Проанализировать практику применения. Если принимать решение о какой-то модификации, реформе, демонтаже, то только после появления очень веских, научно обоснованных аргументов.

— Тем не менее Президент РФ в своем послании Федеральному Собранию поддержал идею Верховного Суда РФ о расширении суда присяжных вплоть до введения его на уровне районных судов. Институт присяжных, особенно у нас, мог бы способствовать доверию граждан власти?

— Я бы не воспринимал слова Президента РФ так однозначно. Он сказал о расширении суда присяжных с одновременным сокращением его состава, но ни о каких деталях реализации не говорил. Да это и невозможно в рамках относительно краткого программного политического послания.

На мой взгляд, говоря о расширении, а уж тем более о возможности рассмотрения с участием суда присяжных какого-то значительного количества дел на районном уровне, надо понимать, что это трудно реализуемо. Другое дело — институт так называемых судебных заседателей (система шеффенов), который вполне соответствует уровню районного суда. Да и опасно создавать отделенную от профессионалов коллегию присяжных, допустим, в составе 5 человек. Эта цифра недостаточно репрезентативна. Как мы будем, например, решать вопрос о тенденциозности такой коллегии? Здесь привлекательнее смотрится вариант единой коллегии с одновременным сохранением классического суда присяжных по тем делам, которые он сегодня рассматривает. Это позволило бы сочетать в нашей системе разные варианты участия народа в отправлении правосудия: систему шеффенов и систему присяжных.

Что касается классического суда с участием присяжных (12 человек), который у нас сегодня существует, то это замечательный институт. Но есть реалии в плане его расширения. Мы с вами отлично помним, как заместитель председателя Мосгорсуда на одном из круглых столов в 2015 году отметил, что в случае расширения подсудности суда присяжных надо будет вызывать не менее 1,5 млн человек (это примерно шестая часть населения Москвы!) для организации отбора присяжных. Это совершенно нереалистично по экономическим причинам. И в силу этого такие предложения тут же подвисают в воздухе. Поэтому я считаю, что отношение к суду присяжных должно быть не эмоциональным, а основанным на существующих ресурсах.

Что касается доверия к правосудию, то, конечно, суд присяжных имеет свои достоинства. Но заметьте такую вещь: чаще всего отношение к этому институту у населения позитивное, но отстраненное. Человек рад, что у нас есть суд присяжных, но когда его вызывают в присяжные, он категорически против, так как «ему некогда». В существующих экономических и демографических реалиях мы можем рассчитывать только на незадействованных в экономике людей. У остального большинства это будет вызывать недовольство: если мы будем постоянно отрывать человека от работы и заставлять его идти в присяжные, он начнет ненавидеть это правосудие.

Наконец, есть еще один важный момент, тоже скорее политический. Институт суда присяжных построен на альтруизме. Одновременно с этим те, кто ратует за его широкое применение, — сторонники жесткой, либеральной рыночной экономики, капитализма. Получается, что, с одной стороны, они постулируют некие либеральные подходы в экономике, говоря, что экономика должна быть эффективной, конкурентной. А, с другой стороны, тех, кто в этой экономике участвует, они заставляют быть альтруистами: бросать все и идти на несколько месяцев в присяжные.

Гуманизация и медиация: будущие проблемы

— Еще одно предложение ВС РФ, также поддержанное Президентом РФ, касается масштабной гуманизации уголовных наказаний. Речь идет и о переводе статьи УК РФ о побоях в разряд административных проступков, и об увеличении стоимости украденного до 5 тыс. руб. Какова Ваш позиция по этим новеллам?

— Прежде всего, я бы здесь не ставил знак равенства между изначальным проектом Верховного Суда и тем вариантом, который поддержал Президент РФ. Здесь, как и в случае с судом присяжных, все значительно сложнее.

Давайте для начала вспомним, в чем заключалась суть инициативы Верховного Суда.

Схематично Верховный Суд предложил два нововведения: перевод огромного числа нынешних преступлений небольшой тяжести в административные правонарушения и создание альтернативных способов разрешения споров, так называемых альтернатив уголовному преследованию. Я изначально не был сторонником этого законопроекта.

Думаю, что нельзя весь нижний блок уголовного права — а это очень серьезные деяния, предусматривающие лишение свободы сроком до 3 лет, — уводить куда-то в административные нарушения. По сути, мы резко меняем вектор и вместо серьезной угрозы наказания, будем наказывать штрафом. Для чего мы это делаем и как это скажется на криминогенной ситуации, непонятно.

Второе. Непонятно также, как в нынешней ситуации это может сказаться на загруженности судов. Как известно, много раз Европейский суд по правам человека говорил, что по делам об административных правонарушениях должны быть такие же гарантии прав личности, как и по преступлениям. То есть должна обеспечиваться ст. 6 Конвенции. Эта жесткая позиция буквально несколько дней назад снова прозвучала в отношении нашей страны в части обязательности участия переводчика в производстве по делам об административных правонарушениях. Это классический подход. Если мы уводим преступление в административное правонарушение, мы должны уводить его со всеми процессуальными гарантиями. Туда должно уходить все: и право на защитника, и право на переводчика, и то, что это судебная компетенция. Как это разгрузит суды? Если суды полагают, что теперь мелкие проступки будут быстро рассматриваться, то они заблуждаются.

Кроме того, туда попадают дела частного обвинения. Эти дела имеют не только материально-правовые, но и процессуальные особенности. Как это будет функционировать в КоАП РФ, если туда уйдет все частное уголовное преследование по жалобам потерпевших? Это разрушит нашу правовую систему. Поэтому, на мой взгляд, это концептуально неверно.

Впрочем, я очень рад, что данная критика была услышана Президентом РФ. Он четко сказал, что при повторном совершении такого рода деяний должна наступать уголовная ответственность. Значит, никто не собирается убирать из УК РФ соответствующие преступления, они не декриминализируются. Иначе невозможно будет привлечь лицо к уголовной ответственности в случае повторного совершения деяния. Просто возникает так называемая административная преюдиция. Это иная ситуация, не имеющая ничего общего с изначальной инициативой.

— А что касается предложений относительно возможности разрешать уголовные дела без судебного разбирательства?

— Там немного другая ситуация. Альтернативы, которые предложены (формы освобождения от уголовной ответственности), находятся в русле тенденций, которые есть на Западе. Мне давно приходилось заниматься этими вопросами, в частности в своей докторской диссертации. Такие механизмы уже 20 или 30 лет в Европе есть. Но проблема в том, что вместе с этими альтернативами мы получаем и колоссальный блок проблем, которые с ними связаны. Первая проблема, которая есть на Западе, и там не решена — смешение между уголовными наказаниями, назначаемыми по приговору суда, и теми же правоограничениями, которые могут применяться прокурором, следователем. Условно говоря, что предлагает Верховный Суд? Он предлагает право в качестве «альтернативы» применять те же самые, не связанные с лишением свободы, наказания. И эта проблема на Западе отмечена и никак не решена. Наказание — это результат уголовного процесса, а не предпосылка. Условно говоря, человек, который платит штраф, выполняет работу в общественных интересах, он, по сути, исполняет уголовное наказание. И сейчас тому должен предшествовать уголовный процесс. В случае альтернативы мы ему говорим: «Мы тебя в тюрьму не посадим, но изволь обязательные работы отбыть». Но ведь это наказание! Как быть с Конституцией, с презумпцией невиновности, с принципом осуществления правосудия только судом?

Это очень опасная вещь с точки зрения презумпции невиновности, и вся эта проблема давно обозначена на Западе. Институты смешиваются, дезавуируются ценности уголовного процесса, связанные с тем, что наказание исполняется только по приговору суда, после проведения судебного разбирательства. Чем это обернется в условиях нашей не всегда совершенной правовой системы?

Считается, что ключевой критерий — добровольность. Если обвиняемый добровольно согласен, то это не наказание. Но ведь очень много зависит от правоприменения: это добровольно тогда, когда ему предложили соответствующим образом. А если на него надавили? А если он понял из контекста, что если не согласится, будет хуже? Из этого следует, что мы получим большие штрафы, серьезные наказания, не облеченные процессуальными гарантиями. Мы утратим очень много ценностей.

Надо ли воспринимать тот западный опыт, который неоднозначен? Его недостатки описаны в литературе, в том числе мной 10–15 лет назад. И, обладая данной информацией, мы все равно идем по этому пути. Мне кажется, это неверно.

Вместо этого, у нас есть достаточно инструментов, которые можно наладить. Например, по некоторым основаниям, таким как примирение, деятельное раскаяние, допускается прекращение дела. Кто нам мешает допустить также отказ в возбуждении таких дел? Тем самым мы аккуратно, точечно оптимизируем систему, снизим нагрузку на суды и следственные органы .

Теперь, что касается уголовно-правовой медиации. Сейчас она существует в скрытой форме: через ст. 76 УК и ст. 25 УПК РФ. Предлагается прямо закрепить механизм в законе. Это замечательно, но я могу вам сказать совершенно однозначно — сам по себе институт никогда не заработает. У нас недавно был принят закон о медиации в гражданском и арбитражном процессах. Мы знаем, сколько дел в арбитраже или в гражданских судах проходит через медиацию. Практически ноль. Здесь будет то же самое. Это опять какие-то рекомендации, мне кажется, идущие извне, которые совершенно оторваны от реальности. Никогда никакая медиация не заработает в уголовном процессе, если для этого не будет создано условий. Казахстан ввел медиацию. Но она есть только в законе, а в практике ее нет.

— А где-то она вообще существует?

— Она есть в некоторых западных странах. Но надо понимать два постулата. Первый: для того чтобы медиация работала, должна быть очень серьезная профессиональная социально ориентированная инфраструктура медиаторов. Это недешевый механизм. В нынешней же ситуации органы расследования предлагают обвиняемому и потерпевшему самим искать медиатора. То есть совершено преступление, человека изуродовали или изнасиловали, а вы предлагаете ему вместе с тем, кто это сделал, дружно идти и искать медиатора, вместе оплачивать его работу. Это утопия. Более того, это абсурд. Если они способны, образно говоря, «взявшись за руки», отправиться на поиски медиатора, то медиатор им уже не нужен, они и так примирились.

Медиатор — это особая профессия. Обычно государство берет на себя бремя подготовки медиаторов — особые школы по всей стране — и предоставляет прокурору возможность передать дело этому профессионалу. И он будет встречаться с потерпевшим и обвиняемым как психолог, мирить их. Но у нас такой инфраструктуры нет. Кроме того, мы не можем сказать потерпевшему: «Тебя обокрали — иди еще медиатору заплати». Поэтому на Западе расходы по медиации государство берет на себя.

Второй момент. Даже в тех странах, где медиация существует (а я изучал это вопрос, знаю цифры), это всегда локальный сегмент уголовной юстиции. Это связано с определенными типами преступности: семейная, соседская преступность. Когда люди не могут друг от друга избавиться, так как находятся в тесной социальной связи: проживают в одной квартире, в соседних домах и т. п. А если этого условия нет, зачем мирить людей, которые находятся в разных точках страны? Другое дело, когда, например, член одной семьи совершил преступление в отношении члена другой. И мы понимаем, что это не страшное преступление, а недопонимание, выразившееся в ссорах, драках и т. д., и что если мы их сейчас не примирим, а применим альтернативное наказание, то степень их отчужденности вырастет, и это закончится опасным преступлением. И тогда мы пытаемся его снять, чтобы сохранить двух добропорядочных и социально не опасных людей, чтобы они не в тюрьму сели, а продолжили работать на благо страны. Только в этих случаях медиация оправдана.

Злоупотребление правом на защиту

— Завершая разговор, хотелось бы задать Вам вопрос относительно проблематики злоупотребления правом на защиту. Одно из знаковых событий этого года — принятие постановления Пленума ВС РФ об обеспечении права на защиту (постановление Пленума ВС РФ от 30.06.2015 № 29). Отчасти разъяснения относительно феномена злоупотребления правом на защиту вошло в это постановление. Но на этот счет раздаются очень разные голоса. Как с этим обстоит дело в других странах?

— Если говорить в самом общем виде, то злоупотребление правом как правовая конструкция все время трудно пробивала себе дорогу, в том числе и в гражданском праве. 100 лет назад были очень серьезные дискуссии в цивилистике и выдвигались те же самые аргументы. Известна фраза знаменитого французского цивилиста Марселя Планиоля: «Если у меня есть право, я могу его осуществлять. Если злоупотребление, значит, у меня нет права». Тем не менее теория и практика гражданского права, невзирая на изящество аргументов contra, пришли к выводу о том, что институт злоупотребления правом — знаменитая шикана — существует. Другое дело, что цивилисты сейчас говорят, что он начал использоваться слишком широко. Я говорю о классических проявлениях. Когда человек использует свое право исключительно с целью нанести вред интересам другого. Объективно, сейчас не только в нашей стране мы сталкиваемся с тем, что и в уголовном процессе возникает злоупотребление правом. Эта конструкция, зародившись в праве гражданском, потихоньку перекочевывает в уголовный процесс.

Если начинать с конца вашего вопроса, есть правопорядки, где злоупотребление правом на защиту уже нашло свое отражение. Например, новейший УПК Швейцарии в одном из принципов в широкой форме закрепляет запрет злоупотребления правом. Таким образом, это становится для уголовного процесса столь же очевидным, как и злоупотребление правом в гражданском праве.

Происходит это потому, что коль скоро мы даем широкие права защите, неизбежно кто-то начинает пользоваться этими правами не в законных интересах — отстаивание защиты — а с тем, чтобы принести вред правосудию. Затянуть процесс, завести правосудие в тупик, заявить слишком много бессмысленных ходатайств.

— Как этому противостоять?

— Можно ввести везде странные ограничительные нормы, но это крайне неэффективный путь. Например, можно установить, что дело надо читать не больше 20 дней или количество ходатайств ограничено таким-то числом. Но это не выход. Кто-то на это справедливо возразит: «А дело из ста томов приходится читать дольше»; «В каких-то случаях необходимо заявить сотни ходатайств».

Поэтому единственным средством, которое позволяет нам сдерживать в законе появление формулировок запретительного характера для защиты, — это создание общего принципа. В нем мы говорим: используйте ваши права, но если я вижу, что вы ими начинаете злоупотреблять, у меня есть право ваши ходатайства не принимать, отказывать вам в чем-то.

Необходимость введения в уголовный процесс положения о злоупотреблении правом назрела. В науке данная проблема достаточно серьезно разработана. То, что Верховный Суд по дипломатическим соображениям ушел от его формулировки, ничего не изменило. Мы и сейчас будем в доктрине процессуального права говорить о том, что у нас эта конструкция существует.

— Вы сказали о доктрине процессуального права, не могли бы чуть подробнее о ней рассказать? Иногда создается впечатление, что даже суды, не говоря уже о следователях, давно не открывали ни УПК РФ, ни постановления Пленума…

— Вы затронули очень важную проблему. Мы можем долго говорить о законодательстве, но если у нас не будет качественной доктрины и качественного образования, конечно, не будет ничего. Вот в этом смысле, может быть, нужно наводить порядок в системе юридического образования.

— Переучиваться?

— Не только переучиваться. Очень важно систематизировать доктрину. Советская система в значительной мере и классические западные системы строятся не только вокруг судебной практики и законодательства. Они строятся вокруг доктрины, когда есть базовые курсы, описывающие логику процесса. Их можно прочитать.

Мы как ведущий вуз страны стараемся как можно активнее выполнять свою миссию центра разработки доктрины. Сейчас я не буду раскрывать всех деталей той работы, которую мы ведем и которая близится к завершению. Главная идея состоит том, чтобы каждый следователь, прокурор, судья, адвокат понимал, как я уже сказал, логику процесса, что за чем следует, какие есть взаимосвязи. Когда некомпетентный правоприменитель не понимает смысла своих действий и своего места в системе, это как инженер, который не знает механизма. На что он годен?

Не может быть никакой недооценки доктрины и со стороны законодателя. Ведь тогда не будет бесконечных и бессмысленных поправок в закон. Наконец, судебная практика также должна учитывать доктрину как первоисточник оснований для принимаемых решений.

— Мне остается только поблагодарить Вас за то, что нашли время ответить на наши вопросы, и пожелать Вам успехов работе.

— Спасибо и Вам.

Беседовал Ислам Рамазанов

Опубликовано в №1, 2016

Читайте также

Анонсы будущих номеров

    Стать подписчиком


    Ваша персональная подборка

      Подписка на статьи

      Чтобы не пропустить ни одной важной или интересной статьи, подпишитесь на рассылку. Это бесплатно.

      Академия юриста компании


      Самое выгодное предложение

      Смотрите полезные юридические видеолекции

      Смотреть видеолекции

      Cтать постоян­ным читателем журнала!

      Самое выгодное предложение

      Воспользуйтесь самым выгодным предложением на подписку и станьте читателем уже сейчас

      Живое общение с редакцией


      Рассылка




      © Актион кадры и право, Медиагруппа Актион, 2007–2017

      Журнал «Уголовный процесс» –
      практика успешной защиты и обвинения

      Использование материалов сайта возможно только с письменного разрешения редакции журнала «Уголовный процесс».

      
      • Мы в соцсетях

      Входите! Открыто!
      Все материалы сайта доступны зарегистрированным пользователям. Регистрация займет 1 минуту.

      У меня есть пароль
      напомнить
      Пароль отправлен на почту
      Ввести
      Я тут впервые
      И получить доступ на сайт Займет минуту!
      Введите эл. почту или логин
      Неверный логин или пароль
      Неверный пароль
      Введите пароль
      ×
      Только для зарегистрированных пользователей

      Всего минута на регистрацию и документы у вас в руках!

      У меня есть пароль
      напомнить
      Пароль отправлен на почту
      Ввести
      Я тут впервые
      И получить доступ на сайт Займет минуту!
      Введите эл. почту или логин
      Неверный логин или пароль
      Неверный пароль
      Введите пароль
      ×

      Подпишитесь на рассылку. Это бесплатно.

      В рассылках мы вовремя предупредим об акции, расскажем о новостях в уголовном праве и процессе и изменениях в законодательстве.